Серов Василий Елисеевич
Родился 15 декабря 1932 года в деревне Старинки Меленковского района Владимирской области в семье колхозника. Окончил МГУ в 1955 году, работал следователем прокуратуры района, старшим следователем, начальником следственного отдела прокуратуры Владимирской области, прокурором, старшим прокурором, начальником отдела, заместителем, первым заместителем начальника управления Прокуратуры Союза ССР, заместителем начальника международно-правового управления Генеральной прокуратуры РФ, старшим помощником Генерального прокурора РФ, Исполнительным секретарем Координационного Совета генеральных прокуроров СНГ.
Вышел на пенсию в 2000 году. С 2004 года более 20 лет — заместитель Председателя Совета ветеранов Генеральной прокуратуры РФ.
Он государственный советник юстиции 3 класса, Заслуженный работник прокуратуры Российской Федерации, Почетный работник прокуратуры, награжден медалями «Ветеран прокуратуры», «Руденко», «Ягужинского», знаком отличия «За верность закону» 1 степени, многократно поощрялся Генеральными прокурорами СССР и Российской Федерации.
Скончался Василий Елисеевич 23 июня 2025 года.
«Моя Великая Отечественная война»
Я хорошо помню предвоенные предгрозовые годы. Обстановка в стране была мажорная. Настроение патриотическое, боевое. На патефоне избы-читальни постоянно крутили пластинки тоже патриотического звучания: «Нас не трогай, и мы не тронем, а затронешь, спуску не дадим», «Ой вы кони, вы кони стальные, боевые друзья-трактора, веселее гудите, родные, — нам в поход отправляться пора» и т.п.
А какими праздничными и торжественными были проводы молодежи на действующую военную службу в Красную (в то время она так называлась) Армию! Призывали не по одному человеку, а большими группами и, как правило, осенью.
В деревне считалось зазорным, если кого-то не призывали на службу. Девчата полагали что этот молодой человек или «больной» или какой-то «ущербный». И это было унизительным для него.
Призывники собирались группами и с песнями под гармошку обходили каждый дом и собирали (почему-то) яйца. Наберут целую корзину и потом у кого-то устраивают застолья.
Мои старшие братья Иван и Виктор собирались идти на службу в армию. В то время из деревни призывались одновременно еще несколько человек. Все шли служить с огромным желанием. Особенно активен в этом был Виктор. И жаждал скорейшего призыва. Накануне проводов (а это был сентябрь 1939 года) и у нас в доме был прощальный вечер, на котором присутствовали кроме родных и друзей еще и «невесты» братьев. Было очень весело, много пели и танцевали. Даже запомнились слова Виктора матери: «Смотри, как «снохи» танцуют», каковыми судьбе не суждено было стать.
На следующий день многие односельчане пошли провожать всех призывников в райцентр Ляхи. И тоже была молодежь с гармошкой и песнями. Много призывников было и из других сел и деревень. У райвоенкомата (его называли Домом обороны) собралось множество провожающих, которые затем последовали к реке на пристань. Всех призывников посадили на подошедший пароход, который должен был доставить их в город Муром, а там поездом отправить на Дальний Восток.
Когда пароход стал отчаливать, все пассажиры вместе с призывниками перешли на одну сторону парохода, который в результате потерял равновесие и едва не перевернулся. В этой толчее я потерялся от своих, потому шел домой с какими-то чужими людьми и когда все-таки благополучно добрался к себе, меня уже искали родители.
Потом мы получили письмо и фото Виктора, на котором была надпись «Привет из Свердловска».
Братья стали служить в Читинской области. Мне запомнились названия тамошних мет — станции «Зима», «Оловянная» и еще что-то в этом роде. Они регулярно писали письма и не жаловались на службу, все было у них нормально. Сообщали, как привыкали к военному распорядку и службе.
Наступил 1940 год. Обстановка в стране была сложная. Проявлялось беспокойство в ожидании каких-то событий. И хотя радио у нас не было, но газеты выписывались и читались регулярно. Вскоре мы получили письмо от Виктора, в котором он сообщил о переводе его и других товарищей на Запад, поэтому он будет проезжать через станцию Муром.
Детали всей этой переписки я не запомнил, но родители ездили в Муром, встречали проходящий с военнослужащими поезд и виделись с Виктором. Где-то в районе Люберец Московской области поезд с военнослужащими попал в железнодорожную катастрофу. Были и пострадавшие, но об этом нам не сообщали. Виктор при этом серьезно не пострадал.
Потом оказалось, что молодые солдаты как будто добровольно изъявили желание продолжить службу на Западе страны. А фактически их переправили туда для участия в Советско-финской войне 1939-1940 годов. После ее окончания Виктор приезжал домой в отпуск и подробно рассказывал о ней, о зверствах белофиннов и гибели в результате этого не только многих военнослужащих, но и гражданских лиц.
Пройдя суровую школу этой малоизвестной войны, он очень возмужал, окреп физически и выглядел в военной форме весьма щеголевато. Отпуск был непродолжительным. Виктор продолжил свою службу уже в городе Витебске в Белоруссии. И хотя много говорилось о «победной» войне, но в воздухе «пахло» грозой. И Виктор высказывал предположения о неминуемой войне с Германией. Время было очень тревожное.
Брат Иван оставался служить на Востоке до 1946 г. Его письма были более спокойными. Служба там проходила относительно нормально, хотя и там подозрительно вели себя Япония и ее военщина.
У меня сохранилось несколько писем Виктора из Витебска, в которых он сообщал об обычной своей службе, что все у него хорошо. Но в предпоследнем письме от 12 июня 1941 г. Виктор очень кратко сообщил, что отослал нам посылку со своими вещами, фотокарточками и прочей мелочью, потому что ему это пока не нужно. И одновременно просил не писать ему по прежнему адресу, потому что он изменится. Это можно было расценить как приближающуюся трагедию.
Последнее письмо Виктора датировано двадцать вторым июля 1941 года. В нем он сообщал, что послал нам два письма после того, как уехал из старого места, но полагает, что они не дошли. И написал другое: «Живем пока ничего, хорошо. Международная обстановка Вам известна. Будем жить лучше, когда разобьем проклятого Гитлера и всю его фашистскую свору, с которой уже приходилось встречаться… у меня пока нет своего адреса… Пусть там Коля растет быстрее бить немцев…, мешавших нам жить спокойно. Обо мне мама не беспокойся. Как только разобьем Гитлера, так будет все в порядке».
Конечно писем, о которых он писал, мы не получили. Видимо, они затерялись где-то в той страшной ситуации отступления наших войск. Но к этому времени мы уже многое успели узнать о вероломном нападении фашистской Германии на нашу страну и многих трагических страницах той страшной войны.
Ну а что я делал в день начала Великой Отечественной войны? Помню все, словно это было вчера. Воскресенье, теплый солнечный день. Я с троюродной сестрой Ниной находился в селе Ляхи у тети З.С. Серовой, моей крестной, работавшей в то время заведующей районным отделом социального обеспечения. Она с мужем Серовым С.И. — моим двоюродным дядей ранее жили в Москве. Дядя работал на строительстве метро и там заболел кессонной болезнью, после чего они возвратились на родину в деревню Старинки и в связи с работой тети временно проживали в селе Ляхи. Детей у них не было. Вскоре после начала войны тетя была избрана председателем нашего колхоза вместо ушедшего на фронт председателя Ухорского.
В селе Ляхи в этой выходной была организована ярмарка и в центре села было очень много народа, когда сообщили о начале войны.
Естественно, что я сразу отправился домой, где, как и повсюду, началась всеобщая мобилизация. Много было разговоров и разных слухов о неудачах нашей армии в первые месяцы войны и приближении врага к Москве.
Наша семья в числе немногих жителей деревни выписывала газеты и журнал. Всегда особенно ожидали газету «Правда», в которой публиковались вести с фронта. Поэтому именно она в это время была для нас основным источником информации о ходе военных действий. А мы, взрослые и дети, осенью 1941 года почти каждый вечер с тревогой слушали гул немецких самолетов, пролетавших над нами бомбить город Горький. По слухам, там пострадало много людей и предприятий от этих бомбежек. Население проявляло бдительность в отношении посторонних неизвестных в нашей местности людей, которых могли принять за шпионов и немецких разведчиков, ибо мы находились всего в 290 км от нашей столицы.
Трудоспособных женщин, не обремененных семьей, посылали на рытье окопов и траншей, которые сооружались в четырех километрах от нашей деревни вдоль реки Оки на случай прорыв немцев. Жители деревни отрывали убежища в склонах оврагов, оборудовали в качестве укрытия погреба, копали ямы во дворах и огородах, куда прятали запасы продуктов и наиболее ценные вещи.. При этом никакой паники не было, люди никуда не собирались уезжать, продолжая неустанно трудиться. Мужественно переносили они скорбные сообщения с фронта и похоронки, сочувствуя и сопереживая односельчанам в их утратах, как это было принято исстари на селе. Искренне радовались солдатским треугольникам с фронта и свято верили в нашу Победу. Особо укрепилась эта вера после разгрома фашистов под Москвой в декабре 1941 года.
В начале 1942 года ушел на фронт и мой отец, хотя ему было уже 47 лет. Призвали в армию и сестру Марию. Братья Николай и Борис стали работать в колхозе, заменив ушедших на фронт мужчин. Они и другие подростки вместе с женщинами были основной рабочей силой на самых сложных и трудных участках.
Нам — детям приходилось помогать взрослым в их тяжелом крестьянском труде. Всего не опишешь. Но тяжкий труд на селе в военное лихолетье угнетал не так, как напряженное ожидание вестей с фронта, тревога и боль за своих родных и близких. Работа в колхозе осложнялась еще и тем, что уходили на фронт не только мужчины. По разнарядке местной власти забирали из колхозов и основную их тягловую силу — лошадей, причем лучших, оставляя самое необходимое их количество для колхозного производства.
А нас особенно тревожила судьба брата Виктора, от которого не поступало никаких вестей. В феврале 1942 года, как только Подмосковье было освобождено от немецких захватчиков, нам пришло письмо, в котором жительница деревни Храпеево Угодско-Заводского района Московской (ныне Калужской) области Буканова Мария Ивановна сообщала о гибели брата Виктора. В письме было указано, что его расстреляли немцы 10 ноября 1941 года в числе других наших бойцов. Но он умер не сразу. Будучи тяжело раненым, притворился мертвым, а когда после расстрела немцы ушли, приполз в один из домов их деревни и рассказал об обстоятельствах происшедшего. Они группой выходили из окружения, остановились в деревне, но их выдал немцам местный житель. Брат прожил еще несколько часов. Умирая, он назвал адрес своей семьи, попросил сообщить о его гибели, когда наши освободят местность от фашистов. Мария Ивановна указала в письме, что брат кое-как похоронен в каком-то окопе блиндажа, а когда растает снег, то «ноги его будут видны».
Невозможно описать, как моя мать и вся наша семья пережили эту трагедию. Особую боль вызывало то, что погиб брат не в бою (это как-то смягчало бы тяжесть утраты на фоне трагедии страны и миллионов погибших), а в результате предательства подонков из числа местных жителей. Поэтому с детских лет я с презрением отношусь к таким людям, если их можно так назвать, и считаю подобные поступки самыми подлыми, низкими и не подлежащими прощению преступлениями.
Немного оправившись от пережитого, моя многострадальная мать — простая русская женщина летом 1942 года добилась разрешения на посещение места гибели сына, поскольку тогда эта местность считалась прифронтовой. Сельчане подробно рассказали ей историю гибели Виктора и его товарищей. Более десятка бойцов Красной Армии какое-то время находилась в деревне Кутепово Угодско-Заводского района, занятой немцами, укрывшись в нежилом доме. Жители деревни знали об этом и даже помогали им. Они предполагали, что это была группа солдат, выходивших из окружения. Никакого вреда находившиеся в деревне бойцы населению не причиняли. Тем не менее, в один из дней ноября 1941 года житель деревни Д. Бирюков о месте нахождения бойцов сообщил старосте соседней деревни Курсовка К. Ковалеву, и они вместе донесли об этом в штаб немецкой воинской части.
Располагая такой информацией, группа немцев отправилась в эту деревню, окружила дом и захватила находившихся в нем семерых бойцов, пятерых из которых в тот же день расстреляли. Тяжело раненый брат Виктор приполз в соседнюю деревню Храпеево и рассказал, что их выдал немцам Бирюков.
В дом, где находился раненый брат, приходили посмотреть на него жители деревни. В их числе приходил и сын предателя подросток по имени Иван. Узнав его, брат произнес фразу: «Эх, Ванька-Ванька, скажи своему отцу, что когда придут наши, то ему будет первая пуля в лоб, он нас предал». Медицинскую помощь ему некому было оказать. Примерно через 10 часов он скончался и был похоронен в деревне.
За могилой ухаживали местные жители. Позднее я с матерью тоже ездил в деревню Храпеево. Длительное время моя мать вела переписку с ее жителями. В 1955 году останки брата были перезахоронены в братской могиле в райцентре Угодский Завод, ныне город Жуков. И вот уже многие десятилетия почти ежегодно я посещаю ее в День Победы.
Из рассказов местных жителей мы узнали, что предателей все-таки судили. Поэтому мы много раз обращались в разные инстанции с целью получить официальную информацию о гибели брата, но ничего конкретно нам не сообщали. Лишь по линии райвоенкомата поступило уведомление, что он пропал без вести.
Уже работая в центральном аппарате Прокуратуры Союза ССР, я все-таки сумел найти в архивах КГБ по Калужской области уголовные дела в отношении предателей Бирюкова и Ковалева. Обстоятельства гибели брата, о которых нам рассказывали, полностью подтвердились и в процессе расследования, и в ходе судебного рассмотрения в 1943-1944 годах уголовных дел в военных трибуналах 43 армии и войск НКВД Московского военного округа.
И хотя вина предателей была бесспорно установлена, и они не раскаялись в содеянном, а Бирюков к тому же ранее был судим к лишению свободы за антисоветскую деятельность, военные трибуналы проявили к ним неоправданную снисходительность. Даже в условиях военного времени к ним почему-то не применили высшую меру наказания за выдачу фашистам бойцов Красной Армии.
В связи с высказанным мной мнением о мягкости наказания предателей не могу не привести здесь выдержки из судебных приговоров.
Из приговора Военного трибунала войск НКВД Московского Округа от 10 мая 1944 года:
«…Материалами предварительного и судебного следствия ВТ установил: подсудимый Бирюков, в период временной оккупации Угодско-Заводского района немецко-фашистскими войсками, проживая в с. Кутепово названного района, в ноябре месяце 1941 года предал немцам скрывавшихся в их селе бойцов Красной Армии, выходивших из вражеского окружения, результате чего пять бойцов…. Были расстреляны фашистами.
Имея в виду, что Бирюков своими действиями оказывал содействие…. в совершении расправы над красноармейцами, следовательно, его действия предусмотрены Указом Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года, а потому ВТ на основании изложенного признал Бирюкова виновным в преступлении, предусмотренном ст. 58-1а УК РСФСР и Указом от 19/IV 1943 года и руководствуясь ст.ст. 319 …, 320 УПК,
Приговорил:
Бирюкова Дмитрия Терентьевича, на основании ст. 2 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19/IV 1943 года, подвергнуть ссылке в каторжные работы сроком на двадцать (20) лет, с поражением в правах по пп. а, б, в и г ст. 31 УК РСФСР сроком на пять (5) лет, без конфискации имущества за неимением такового у осужденного.
Срок наказания Бирюкова исчислять с 21 февраля 1944 года.
Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».
Из приговора Военного трибунала 43 Армии от 24 ноября 1944 года:
«…Материалами предварительного и судебного следствия, признанием подсудимого, Военный трибунал
Установил:
Подсудимый Ковалев в ноябре месяце 1941 года проживал на оккупированной немцами территории, работал в должности старосты деревень Курсовка и Кутепово Угодско-Заводского района, Московской области.
17 ноября 1941 года Ковалев, получил сведения о скрывавшихся от немцев в дер. Кутепово семи военнослужащих, в тот же день донес об этом в штаб немецкой воинской части, после чего эти военнослужащие были арестованы и 5 человек из них немцами были расстреляны.
Будучи призван в Красную Армию и находясь в 21 отд. дор. Эксплуатационном батальоне, Ковалев на протяжении сентября-октября месяцев 1943 года среди военнослужащих этой части проводил антисоветскую агитацию, клеветал на советскую власть, на колхозный строй и высказывал пораженческие настроения.
Указанными действиями Ковалев совершил преступления, предусмотренные ст. ст. 58-1а и 58-10 ч.2 УК РСФСР, в чем Военный трибунал и признал его виновным.
Руководствуясь ст. ст. 319 и 320 УПК РСФСР и ст. 49 УК РСФСР,
Приговорил:
Ковалева Кузьму Васильевича по совокупности совершенных им преступлений, на основании ст. 58-1а УК РСФСР, подвергнуть лишению свободы с отбыванием в исправительно-трудовых лагерях сроком на десять лет, с поражением прав по п.п. «а», «б», «в», «г», «е» ст. 31 УК РСФСР сроком на пять лет и с конфискацией лично принадлежащего имущества осужденного.
Начало срока отбытия наказания исчислять Ковалеву с 4 ноября 1943 года.
Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».
Отбыв срок наказания, К. Ковалев возвратился в село и даже обращался в официальные инстанции с просьбой зачесть срок наказания в трудовой стаж для назначения пенсии. Большей наглости и цинизма трудно себе представить! Дальнейшая судьба Д. Бирюкова неизвестна.
Что-то не вязалась такая карательная практика с утверждениями разного рода «записных» демократов и «защитников» прав человека о жестоких репрессиях в отношении предателей и изменников Родины.
Мы тяжело пережили гибель нашего брата. Но война продолжалась, и еще много было принесено солдатских жизней на алтарь Победы.
Много переживали мы и за судьбу отца, который был дважды ранен и после излечения возвращался в строй, закончив войну в поверженной Германии.
Но особо хочу отметить важное событие в его фронтовой эпопее. После второго ранения он оказался на лечении в госпитале нашего города Мурома, где мы с ним часто общались, что естественно способствовало его успешному излечению. Более того, по договоренности с госпитальным начальством, в конце лечения отца и группу раненых бойцов кажется 6-7 человек было позволено отправить «на реабилитацию», выражаясь современным термином, к нам в деревню. И все они вместе с отцом жили у нас в доме, но на колхозном довольствии кажется недели две или более, точно не помню. А все мы и односельчане ухаживали за ними. После этого они и наш отец были возвращены в свои части и продолжали военную службу.
В начале 1943 года был призван в армию брат Николай. Пройдя военную подготовку в знаменитых Гороховецких лагерях он успел (как желал погибший брат Виктор) повоевать в Прибалтике и добивать там фашистскую свору.
В 1944 г. отправился на военную службу и брат Борис, который сначала служил в городе Алабине Московской области, а потом на Дальнем Востоке, в Китайском Порт-Артуре и участвовал в боевых действиях против Японии.
С большой тревогой следили мы и за службой на Дальнем Востоке брата Ивана, так как вражеская Япония грозила вступлением в войну на стороне фашистской Германии. Переписка с ним велась регулярно, и это как-то снижало напряжение. Но участия в той войне он не избежал и освобождал Китайскую Маньчжурию от японских захватчиков.
Относительно недолго проходила военную службу сестра Мария, так как была демобилизована по болезни. Возвратившись из армии, она стала работать в колхозе и возглавила одну из полеводческих бригад. Две другие бригады возглавляли солдатские вдовы Серова Александра Гавриловна и Маслова Мария Максимовна. Огородной бригадой управляла Наталия Сергеевна Серова — жена нашего кузнеца Сергея Васильевича.
А председательствовала в годы войны упоминавшаяся мною моя крестная мать Серова Зинаида Сергеевна. Так что все руководящие должности колхоза занимали женщины, которые к тому и сами трудились наряду со всеми и несли свою тяжелую ношу.
Кстати, в соседнем селе Григорово колхоз возглавляла тоже замечательная женщина Е. Галанина. Все они были на слуху, как отличные хозяйственники и руководители. И сколько было таких героических женщин, трудившихся на сельской ниве и обеспечивших бесперебойное снабжение фронта всем необходимым. Но кто их помнит и говорит о них сегодня? А их вклад в Победу не менее важен и значим.
А мы — мать и я, тем временем тоже несли свою вахту на трудовом фронте, отдавая все силы колхозному хозяйству.
С первых же дней Великой Отечественной войны в связи с уходом мужчин на фронт возникла острая проблема нехватки рабочих рук в колхозных делах.
И, пользуясь прирожденной привязанностью к лошадям, мы — дети и подростки уже заменяли взрослых на самых разных сельхозработах — боронование вспаханных полей, прополка посевов, сенокос, уборка зерновых и картофеля. Все это при отсутствии техники и недостатке даже лошадей.
Наша детская помощь использовалась также и в период жатвы — уборке ржи, которую скашивали женщины серпами, а мы помогали складывать сжатую рожь в снопы, связывать их (кто умел) и складывать в «кресты» или «ставушки» до того, пока их потом не перевезут на ток для обмолота.
Но и это не все. Нашей детской заботой была заготовка сена и других грубых кормов для домашнего скота — коровы, овец, теленка (если таковой откармливался). А это примерно 150 пудов (две-две с половиной тонны) на зиму.
Покосы общие (луга, овраги, придорожные травы) использовались для колхозного скота. Частникам оставались лишь малодоступные места. Но главная добыча — это прополка сорняков на полях и в своих огородах.
Поэтому при любом свободном от колхозных работ времени мы уходили в поле с тачкой (такие одноколесные тележки в основном), нарывали там сорных трав, привозили их домой и сушили возле дома, а затем складывали на сеновале. Так что все сезонные месяцы были заняты этим очень важным и нужным делом.
Но и в зимний период нам доставалось немало домашней работы. В нашем колхозе было спокон века организовано корзиноплетение. Осенью в пойме Оки заготовлялись прутья лозы, а зимой из нее плелись корзины и другие изделия для колхозных нужд. И в этих работах использовалась наша помощь. Мы учились сами плести корзины, но главное детское занятие было — заплетать донышки у корзин.
Так что бездельничать нам, детям, некогда было, всех с «пеленок» приучали к труду — самому необходимому и разному.
Помимо учебы и работы в колхозе мне пришлось выращивать на своем огороде и перерабатывать табак, который отправлялся посылками на фронт для бойцов Красной Армии. Женщины вязали теплые носки, перчатки, варежки для наших фронтовиков, изготавливали кисеты для табака. И все это делалось не по приказу, а добровольно по велению сердца с единственным желанием всеми возможными силами и средствами помочь фронту и облегчить тяжелую долю наших бойцов.
Кажется, в 1942 году к нам в деревню были направлены после излечения от ранений три демобилизованных красноармейца, которым некуда было ехать, так как их родные места находились на оккупированной врагом территории. Одного из них уроженца Орловской области Горохова Гавриила определили для проживания к нам. Двоих других поселили к другим односельчанам. Они выполняли посильную работу в колхозе. Наш поселенец был поставлен сторожем на скотный двор. Он хорошо запомнился за свое доброе уважительное отношение к людям и жил у нас до освобождения его родного города Карачева от фашистских захватчиков, после чего уехал домой. Мы с ним потом долго переписывались, он был благодарен нам за приют в трудные годы испытаний. И такое бывало.
И еще. В поселке Шиморском за рекой Окой, что в примерно в семи километрах от нашей деревни, стояла воинская часть, которая оказывала шефскую помощь нашему колхозу. С офицером этой части и познакомилась моя сестра в 1943 году, а затем они поженились. Вскоре эту часть направили на фронт. Муж сестры тоже участвовал в боях, остался жив, закончил войну в поверженной Германии и вернулся домой только в январе 1946 года.
Но наши переживания за судьбу своих близких на этом не закончились. Они перенеслись на Восток, где воевали братья Борис и Иван с империалистической Японией. И только после той войны мы обрели мир и спокойствие.
Все годы Великой Отечественной войны мы жили своим хозяйством. В колхозе труд оплачивался только натурой. На трудодни начислялась продукция колхоза — зерно и овощи. Поскольку по работе членов нашей семьи в 1942-1944 годах было много трудодней, то нам причиталось довольно много сельхозпродукции. Но реально получали для собственных нужд в основном только зерно в небольшом количестве, которое перерабатывалось на муку для выпечки хлеба. Все остальное шло в счет в госзакупок опять же государству.
А требовались не только продукты, которыми в основном самообеспечивались, но и денежные средства на оплату налогов, приобретение промтоваров и иные нужды. Поэтому, наряду с тяжелой работой, нашей постоянной заботой было их приобретение путем продажи молока и других молочных продуктов, картофеля, овощей на рынке — в основном в городе Выксе. Как все это происходило? Это тоже полезно знать нашим потомкам из числа демократов, чтобы они «убедились», какими силами доставались Победа и их благополучие в новой жизни и не пачкали своих предков неблагодарностью и дилетантскими рассуждениями о пресловутой демократии и правах человека.
Простая женщина, как и моя мать, в перерыве между неустанными трудами или в неурочное время, встав в два часа ночи и взвалив на себя наперевес два мешка с четырьмя, а то и пятью четвертями молока (четверть — стеклянная трехлитровая бутыль), и с ведром ряженки, творога, сметаны или двумя десятками килограммов картофеля в руках должна была идти около пяти километров в Усад, откуда на катере добраться по реке Оке до поселка Достатое, далее по железнодорожной узкоколейке доехать до города Выксы, где пройти еще полтора-два километра до рынка, продать все это в течение дня, а затем тем же путем возвратиться домой. Если удавалось реализовать свой товар быстро, то она успевала после обеда еще выйти на работу.
Был путь более короткий, но тяжкий. С тем же грузом пешком пойти четыре километра до реки, переехать на лодке бакенщика через реку, а затем не менее 10-12 километров идти пешком до Выксы через деревни Песочик, Черная, Антоновка.
Такова была единственная возможность добывания реальных денег на собственные нужды. Так поступали все сельчане и не только наши. Просто жителям Верхозерья и Усад путь был короче.
К такой каторжной добыче денег привлекались и мы — подростки, только наша ноша была соразмерной по мере возраста и сил – вполовину меньше.
Часто бывало и так: мать вместе со мною доставит продукцию на рынок, оставит меня там одного ее реализовывать, а сама быстро возвращается домой, чтобы успеть на работу и на домашние дела. Так что я не только не по годам физически трудился, но и участвовал в продаже своих продуктов на рынке.
Наряду с продажей продуктов на рынке, помогал выходить из затруднительных положений и товарообмен. Жители города Выкса и его пригородов ходили по нашим деревням и обменивали свои вещи на продукты питания, зерно, картофель. Важными в то время считались «аспирин с кофеином», «валерьянка» и другие медпрепараты.
Мы с сочувствием относились к таким людям, ибо не от хорошей жизни они добывали себе дополнительное пропитание, так как продуктов, получаемых по рабочим карточкам, явно не хватало. В сельской местности продовольственные карточки населению, в т.ч. и работающим не полагались, так как селяне обеспечивали себя собственным производством.
И как бы ни было трудно и тяжело, хотя и занимала практически все время работа в колхозе и дома, мы все-таки оставались детьми и нам конечно хотелось отвлечься и поиграть в детские игры. И это тоже удавалось, но в тех условиях главной была военная тема. В годы войны мы часто играли «в войну». У нас были самодельные сделанные из досок «винтовки». Кстати, с ними мы и в школе занимались военной подготовкой под руководством демобилизованного по ранению военрука Василия Васильевича из соседнего села Григорова.
Мастеровой на все руки соседский сын Николай сооружал даже небольшие домики на колесиках, которые считались танками. На них с помощью «винтовок» и колючек из лопуха в качестве пуль мы устраивали настоящие шумные баталии. И это было захватывающее зрелище в нашем понимании. Элементарные игры в «прятки» переходили нередко в разведывательные операции.
Несмотря на тяжкие испытания и неимоверные трудные годы, настроение односельчан поднималось приближавшимся окончанием войны и торжеством ожидаемой Победы, которая вот-вот должна была наступить.
Было солнечное весеннее утро 9 мая 1945 года, когда сообщили об окончании Великой Отечественной войны. Весь народ вышел на улицы деревни, оставив колхозную работу, личные дела. И был всеобщий плач и от радости наступления мира, и по потере родных и близких. Не восторги и рукоплескания, а именно плач по всему пережитому.
Наш сосед Иван Григорьевич Торунов, человек преклонного возраста, больной, но всю войну трудившийся вместе со всеми, потерял двух сыновей. Узнав о Победе, в то же утро умер — не выдержало сердце.
В 1945 году возвратился домой отец, в 1946 — брат Иван и муж сестры М.А. Мешавкин. Николай остался в армии и стал кадровым военным. Брат Борис еще до 1950 года служил в армии.
И это только члены моей семьи. В Великой Отечественной войне воевали и погибли три родных брата матери и мужья двух ее сестер, а других родственников и не перечесть.
Так что и для нашей семьи, родных и близких нам людей очень дорогой стала эта Победа.
Впоследствии я внимательно изучил и проанализировал содержание изданной в СССР «Книги Памяти» (т.8) о погибших в Великой Отечественной войне земляках — жителях Меленковского и бывшего Ляховского районов. Жестокие потери нанесла эта война. Более 20,5 тысяч жителей нашего района в нынешних границах (ранее было 2 района — Меленковский и Ляховский) были призваны на эту войну, из них 10,3 тысячи не вернулись с фронта, погибли в боях или пропали без вести, т.е. каждый второй из мобилизованных и призванных на защиту Родины.
Более 4420 человек погибло из числа жителей бывшего Ляховского чисто сельского района, в их числе 69 моих односельчан, 90 — жителей с. Григорово, 97- с. Верхозерье, 142 — д. Высоково, 131 — с. Усада, 379 — д. Урваново, 114- с. Репино, 284 — с. Ляхи, 234 — д. Кулаки, 109 — Тургенево, 191 — д. Адино, 162 — д. Илино, 185 — д. Толстиково, 165 — д. Левенда, 142 — д. Паново погибли почти 6 тысяч меленковцев. Страшная картина.
Это только те, кто призвался нашим РВК, а немало было тех, кто работал в гг. Муроме, Выксе и призывался не дома, в деревне, а военкоматами по месту работы.
Почти каждую семью коснулась эта тяжелая утрата. Никто не считал еще раненых и покалеченных этой войной и преждевременно ушедших из жизни после ее окончания.
Постепенно налаживалась мирная жизнь. Стали возвращаться с фронта оставшиеся в живых односельчане. Многие из них были тяжело ранены и, вернувшись к колхозному труду, прожили недолго.
Полагаю, что наряду с воинами подлинными героями Великой Отечественной войны следует считать солдатских матерей, вдов и невест, которые не дождались своих близких и еще долго несли свой тяжкий крест одиночества.
Именно им во многом мы обязаны всем своим благополучием и счастьем. Их мы должны славить, писать о них, об их героическом труде и самопожертвовании. А они, к сожалению, оказались забытыми.
Вызывает гнев и возмущение позиция многих современных так называемых «деятелей», которые с необыкновенной легкостью подходили к оценке итогов Второй мировой войны, продавали и предавали завоеванное советским солдатом и созданное тружениками тыла.
А наш патриарх Алексей II, будучи в Германии, еще приносил «покаяние» немцам от имени наших верующих. Какое фарисейство и кощунство над памятью павших! Кто его уполномочивал делать это?!
Как посмели при содействии центральной власти создавать на пролитой русской кровью земле мемориалы фашистским захватчикам и палачам, которые пришли к нам с намерением истребить и стереть с лица земли русские города и села, а народ истребить или обратить в рабство??
Яркий пример этого святотатства — Ржевский мемориал погибших фашистов.
В свое время прокурор Тверской области В.Н. Парчевский вносил даже представление местным властям о незаконном выделении земельного участка под сооружение этого мемориала. Но это не подействовало. Помню, как сотрудница этой областной прокуратуры (фамилии не запомнил) была у меня на приеме и возмущалась подобным действом местной власти. Но ничего не помогло. Мемориал оккупантам открылся в 2002 году и говорили, что мемориал превосходит многие захоронения нашим воинам, погибшим за Родину.
С тех пор прошло более двадцати лет, а время меняет окружающую нас действительность, раскрывает многие ранее неизвестные ее моменты, детали, заставляя нас корректировать с учетом этого свое мнение о тех или иных событиях и явлениях прошлого. Это неизбежный процесс. И сейчас, вспоминая обо всем этом, во мне как бы борются два человека.
Как прокурор по жизни и по сути я должен быть объективным и не могу закрывать глаза на очевидные факты. Да, сейчас, хоть и спустя два десятка лет, почти рядом с немецким открыт и Ржевский мемориал нашим павшим воинам, величественный, наполненный массой исторической информации с использованием современнейших достижений науки и техники, о которых не могли и мечтать создатели наших мемориалов и памятников ХХ века. Да немецкий мемориал в виде большого поля, покрытого простыми каменными тумбами с перечнями имен погребенных, ни в какое сравнение не идет с нашим. Да, появился он в то время, когда наша страна, как руководство, так и, чего греха таить, многое наши граждане, простые и непростые, заблуждалась в надежде, что Запад и объединенная Европа примут нас в свою семью с распростертыми объятиями, только разрушь мы до основания экономику СССР и замени свои мораль и нравы на их, западные «истинно свободные и демократические». И расположение их рядом, как сейчас выясняется, было задумано как дань тому времени — символ примирения, с непременным условием финансового участия немецкой стороны в строительстве нашего мемориала (вдвое больше, чем 7,5 миллионов рублей, затраченных на строительство немецкого). Пусть все это так.
Но моя душа, ребенком пережившая все тяготы и лишения войны и послевоенной разрухи, души моего погибшего на фронте брата, других родственников, всех погибших и искалеченных войной и их родных, а их миллионы и миллионы – все вопиют против такого всепрощенчества и навсегда останутся сторонниками позиции по этому вопросу И.В. Сталина, выраженной в специальном постановлении ГКО № 1517 от 1 апреля 1942 года, в котором указывалось, что все захоронения завоевателей должны быть убраны с видных мест. Такие могилы подлежали ликвидации, ни о каких памятниках и речи не шло.
И какие коррективы в свое отношение к этому вопросу мы должны ввести сейчас, когда на коллективном Западе возродился и с каждым годом разрастается и усиливается фашизм, в период всеобщей западной русофобии и открытых реваншистских военных угроз нашей стране и ее сторонникам со стороны объединенной Европы, в том числе, той же Германии ?!