Родился 24 декабря 1929 года в Ленинграде. Родители погибли в блокадном городе. Воспитывался в детском доме. Окончил Художественное ремесленное училище в городе Павлове Нижегородской области и одновременно вечернюю среднюю школу рабочей молодежи, а затем Ленинградскую следственную школу Прокуратуры СССР и заочное отделение юридического факультета Ленинградского госуниверситета. Работал следователем прокуратуры района в Курской области, старшим следователем, прокурором следственного отдела, заместителем начальника следственного отдела прокуратуры этой области, прокурором следственного управления, заместителем начальника Главного следственного управления Прокуратуры Союза ССР, старшим помощником Генерального прокурора СССР, начальником отдела Прокуратуры Союза ССР, советником Генерального прокурора Республики Куба. Участник ликвидации последствий Чернобыльской катастрофы, ветеран Великой Отечественной войны.
Он государственный советник юстиции 2 класса, Заслуженный работник прокуратуры Российской Федерации, Почетный работник прокуратуры и Почетный работник органов юстиции, награжден медалями, в том числе «Патриот России», «Ветеран прокуратуры», «Медалью Руденко», «Медалью Ягужинского», знаком отличия «За верность закону» 1 степени, почетными грамотами Правительства Российской Федерации и Генерального прокурора Российской Федерации. Является членом Союза писателей России, автором нескольких книг воспоминаний и стихов.
Из воспоминаний
Начиналась моя жизнь трудно, как и у всего поколения, к которому я принадлежу, поскольку детство и молодость нашего поколения были опалены войной. Она и оставила свой неизгладимый след в судьбе миллионов моих сверстников.
Война застала меня в дачном поселке близ станции Мельничный Ручей в одиннадцати километрах от северной границы Ленинграда. Я жил в это время с родителями и старшей сестрой в отдельном деревянном доме с мансардой. Этот дом мы получили от Советской власти в 1934 году и переехали в него из Ленинграда, где проживали в одной из комнат заводского общежития. В нашем распоряжении был и большой участок земли. Жили нормально. Не бедствовали. Отец вышел на пенсию по инвалидности, а мама продолжала работать в Ленинграде на заводе. Ничто не омрачало нашей жизни, пока не началась война.
Война с первых же дней воспринималась очень серьезно. В доме поселилась тревога. Уже в августе сорок первого начались бомбежки. С приближением гула самолетов выходили на улицу и без боязни «пялили» глаза в небо, усыпанное немецкими самолетами, направлявшимися в сторону Ленинграда.
Занятия в школе начались как обычно, 1 сентября. Я пошел в четвертый класс, а сестра – в шестой. Но уже в первых числах сентября бомбежки стали такими сильными, что занятия были прекращены. Жизнь пошла по иному режиму – военному. Ночью 8 сентября мы видели над Ленинградом огромное огненное зарево. Говорили, что немцы сбросили бомбы на продовольственные Бадаевские, склады, и это они горят. Потом подвергся бомбардировке железнодорожный эшелон с боеприпасами, стоявший на станции Ржевка. Взрывная волна докатилась и до нашего дома. Он дрожал, спальная кровать на колесах сдвинулась с места.
В соответствии с указанием властей и в целях предотвращения возможного ранения осколками стекла при разрушении от взрывной волны окна обклеили крест-накрест бумажными лентами. Соблюдали светомаскировку от налетов вражеских самолетов – завешивали на ночь окна разными тряпками, чтобы они не светились. Поселок погружался во мрак и казался вымершим.
Сентябрь начался заметным исчезновением многих продуктов. Появились продовольственные карточки. Хлеб становился всё хуже и хуже, а выдаваемые по карточкам порции – всё меньше и меньше. Пошли разговоры, что немецкие войска окружили Ленинград, включая и наш район. И что только через Ладожское озеро город поддерживает связь со страной. Совхозные поля стали подвергаться набегам. Один раз и мы с Ниной приняли участие в таком походе, – принесли в мешке кочанов 12 капусты. Потом совершили два похода за турнепсом, который и убирать-то было некому.
Продукты подбирались с удивительной быстротой, несмотря на экономию, и становилось всё голоднее и голоднее, а есть хотелось всё больше и больше.
Дачный поселок быстро наполнялся солдатами. Офицеры заняли все пустующие дачи. Солдаты сооружали длинные землянки, приспосабливая для постелей еловые ветки. Две землянки появились и на нашем участке. Я крутился вокруг солдат и, как мог, помогал им сооружать землянки, таская и укладывая ветки. Когда землянки были готовы, мне разрешали заходить в них. В землянках стоял душистый запах хвои. Тогда солдаты еще не исхудали, посмеивались и шутили, позволяли мне иногда подержать в руках автомат или винтовку, магазин с патронами, и я имел представление о не малом физическом весе этого оружия.
Но вскоре голод коснулся и военных. Они помрачнели, передвигались медленно и казались совершенно равнодушными ко всему. Запомнилась такая сцена. Мимо нашего дома медленно шагало отделение солдат с винтовками на плечах. Последний солдат от строя отставал, еле передвигая ноги, и я, вдруг, услышал его жалобные слова: «Братцы, подождите!» Я даже подумал, как они будут воевать, поскольку мне война представлялась в виде рукопашной схватки.
Становилось всё труднее. В ноябре отец у какого-то военного за свою овчинную шубу, которая была в хорошем состоянии (отец редко одевал её, берег), выменял большой кусок лошадиного бедра. Говорят, что конское мясо имеет неприятный запах пота. Не знаю. Мы ничего неприятного не почувствовали. Съели за милую душу.
Всё чаще отец стал обращать внимание на Дуная. Мы его любили. Он был настоящим другом, добрым, ласковым, буквально членом нашей семьи. И вот, мы убили нашего верного друга. Мясо Дуная нам тоже показалось вкусным, вкуснее лошадиного. Потом та же судьба постигла и соседскую собаку Рыжика, которого хозяйка, уезжая в Ленинград, оставила нам.
Наступила суровая зима сорок первого года. Поезда уже давно не ходили из-за отсутствия топлива, и мама неделями не бывала дома. Она поселилась у своей старшей сестры Марии, жившей вместе с сыном Леней и дочерью Риммой в одной комнате большого двухэтажного бараке на окраине Ленинграда, километрах в 12–13 от нас. Мы с отцом решили её навестить. Сварили остатки мяса Рыжика. Часть оставили Нине, часть вместе с бульоном поместили в алюминиевый солдатский котелок, который взяли с собой, прихватив также кусок жмыха (твердая, спрессованная масса из остатков семян масличных растений после выжимания из них масла), несколько плиток столярного клея, еще чего-то, и поплелись в Ленинград.
В комнате у тети Мани стояли две кровати, на которых спали взрослые, а мы, дети, вместе спали на полу на разном тряпье, покрытом простыней, тесно прислонившись друг к другу. Во время артобстрелов и бомбежек никогда не укрывались в бомбоубежище, и даже не знаю, было ли оно там.
Вскоре Леня тяжело заболел ангиной, распух и после вдыхания горячего картофельного пара под покрывалом задохнулся. То была первая смерть, произошедшая на моих глазах.
Видимо, на «лечение» Лени были израсходованы остатки картофеля. С питанием становилось совсем плохо. Несколько раз отец растапливал в кипящей воде столярный клей, приготавливал что-то вроде мутного бульона, бросал туда кусочки хлеба, – и получался «суп». Он был очень вонючим, но мы ели его, прикусывая жмыхом.
Отец заметно слабел, еле передвигался. Обострилась боль в ногах, голени которых покрылись не исчезающей кровоточащей коростой, поэтому домой я отправился один с кусочком хлеба, куском жмыха и несколькими кусочками колотого сахара.
Дважды на моем пути оказывались обезображенные замершие трупы людей, на которых топтались вороны. Домой добрался благополучно и мы с Ниной обрадовались друг другу.
Почему-то совершенно не запомнилось, какие продукты, кроме хлеба, мы получали по карточкам. Но что-то ели. Я сознательно не обращаюсь к справочникам и не уточняю перечня и объема продуктов, которые выдавались по карточкам, ибо считаю важнее подчеркнуть главное: запомнились только маленький кусочек хлеба и небольшая порция колотого сахара. Последняя была так мала, что мы научились пить чай, а точнее – просто кипяток, «вприглядку», то есть клали осколочек сахара перед стаканом и, глядя на него, пили горячую воду, представляя, что пьем сладкий чай. Иногда и военные давали нам котелок жиденького супа, что было для нас большой радостью. Сами никогда не просили. Раз в неделю наведывалась мама, всегда что-то приносила, наверняка, отрывая от себя. Мы мало двигались, больше лежали или стояли около не очень горячей плиты, облокотившись на неё, – часами грелись. Топили, чем придется, добравшись, наконец, и до венских стульев. Печь уже давно не топилась, так как не было дров, и в доме стоял холод. Всё, что нам оставалось, как можно чаще пить горячую воду, иногда и вприкуску с сахаром.
Неожиданно появилась мама и со слезами, обхватив нас, сообщила, что вчера умер отец. Случилось это 10 февраля 1942 года. Ему шел 57 год.
Утром следующего дня мы втроем отправились в Ленинград, чтобы попрощаться с отцом. Труп его находился в одной из холодных комнат барака вместе с пятью или шестью другими трупами. Каждый из них лежал на отдельной кровати и с головой был накрыт белой простыней, ожидая очереди для отправки на Пискаревское кладбище – братскую могилу ленинградских блокадников. Никто из нас не заплакал, наверное, потому, что видели сразу несколько трупов, да к тому же покрытых простынями. Но состояние было тягостное, тревожное.
Как-то мы с Ниной получили по карточкам положенные нам порции хлеба, по 200 граммов (взрослым иждивенцам в это время выдавали по 125 граммов), и, держа его в руках, вышли из магазина. В этот момент к Нине подскочил парень и выхватил у неё из рук хлеб, жалкий мокрый кусочек. Присутствующие взрослые набросились на него, пытаясь отнять хлеб. Но парень упал и стал быстро засовывать хлеб в рот, не обращая внимания на пинки. Так мы лишились драгоценной порции хлеба. Мою порцию поделили пополам.
Едва растаял снег, мама, как и многие другие жители поселка, была мобилизована на заготовку торфа. Работали они в тяжелейших условиях, почти всё время в воде, хотя и в резиновых сапогах. Извлекаемый из воды торф лепили в брикеты и укладывали на сухое место. Место, где добывался торф, находилось километрах в шести от нашего дома. Но так как работа продолжалась с утра и до позднего вечера, то мама приходила к нам только в выходной день, и в тот же день возвращалась обратно. Жили они в бараках.
Там мама и заболела. Когда 1 или 2 мая она появилась на пороге нашего дома, мы не узнали её. Перед нами стояла распухшая до невероятных размеров «старая» женщина, которая едва держалась за косяк двери, не в силах переступить порога. Мы бросились к ней, подхватили под руки и потащили к кровати, на которую так в одежде и уложили. Мама потеряла сознание, и больше мы от неё не услышали ни единого слова. Умерла мама утром 15 мая 1942 года, едва перешагнув 37-летний рубеж жизни.
Уже на третий день после смерти мамы первый этаж нашего дома был занят военными под штаб батальона, а нам предложили перебраться на второй. У нас оставались продовольственные карточки, действующие до конца мая. Но питания катастрофически не хватало. Исчезла вся крапива – она тоже шла в пищу солдатам. Мы стали делать лепешки из лебеды и одуванчиков, поджаривали их на сковородке, подливая водички, и ели. Но и эта трава быстро исчезла. Крохи мокрого, глинистого хлеба не спасали. Держались в основном на воде. Ходили на раздаточный пункт, где получали по литру, по два подслащенного настоя на сосновой хвое для борьбы с цингой, которая начинала свирепствовать.
В конце мая воинский штаб занял весь наш дом, а нам предложили идти во Всеволжский детский дом, куда мы и отправились. А 1 июля 1942 года всех воспитанников детского дома через Ладожское озеро на двух пароходах вывезли из блокадного Ленинграда на «большую землю». Пароходы сопровождались военными катерами и истребителями, но немецкие самолеты нас все-таки бомбили (через иллюминаторы я видел на волнах разрывы бомб). Наш детский дом был эвакуирован в Горьковскую область. Так закончилось мое печальное десятимесячное проживание в блокаде.
В Горьковской области детский дом разместился в большом и красивом селе Филинское в двух двухэтажных деревянных бараках, принадлежавших местной слюдяной фабрике, передавшей нам всё свое хозяйство. Как ни тяжело было стране, но о детдомовцах проявлялась постоянная забота. Мы были обуты, одеты и накормлены, учились в школе, имея все необходимые учебники. У каждого были лыжи. Имелся и другой спортивный инвентарь. Были и музыкальные инструменты: гитары, мандолины, балалайки. Девочки обеспечивались вышивальными нитками. Была хорошая библиотека. И прекрасные воспитатели, приехавшие вместе с нами из Ленинграда. С первого же дня мы участвовали в колхозных работах: ходили на прополку, убирали картофель, очищали капусту от тлей, собирали горох, работали даже на молотилках. Во многом обслуживали себя сами. Я, например, участвовал в ремонте обуви детдомовцев, заготовке дров, оштукатуривании помещений, обновлении кровли бараков новой дранью (научился забивать длинный драночный гвоздь с двух ударов). Вдвоем с местным мастером покрыл дранью служебные помещения местного паточного завода, заработав на новый костюм. Мы жили полнокровной жизнью. И вряд ли у кого-то из нас повернется язык на худое слово о том времени. В своей поэме я выразил это такими словами: «В детдоме был я приучен к труду, к порядку, к дисциплине».
При этом очень увлекался рисованием — писал батальные картины, «где наши фрицев крепко бьют и в схватках рукопашных побеждают».