Трубин Николай Семенович
Николай Семенович Трубин родился 23 сентября 1931 года в Оренбургской глубинке в рабочей семье, по окончании средней школы поступил в Свердловский юридический институт, который окончил в 1953 году с отличием и был направлен в прокуратуру Коми АССР, где в течение семи лет помощником прокурора Северо-Печорского ИТЛ, прокурором Усть-Цилемского района.
В 1960 — 1972 годах трудился следователем райпрокуратуры, прокурором района, старшим помощником прокурора Краснодарского края по кадрам, начальником следственного отдела этой прокуратуры.
С 1972 года он работал в Прокуратуре Союза ССР прокурором отдела, заместителем начальника отдела, заместителем начальника Следственного управления, затем стал заместителем, первым заместителем прокурора РСФСР, прокурором РСФСР.
В декабре 1990 года был назначен Генеральным прокурором СССР и оставался в этой должности вплоть до упразднения Советского Союза.
С созданием в 2004 году Региональной общественной организации ветеранов Генеральной прокуратуры РФ является бессменным Председателем ее Совета.
Он Действительный государственный советник юстиции, Заслуженный юрист РСФСР, Заслуженный работник прокуратуры РФ, Почетный работник прокуратуры, кандидат юридических наук, награжден орденами Трудового Красного знамени, Знак Почета, медалями «За доблестный труд в ознаменовании 100-летия со дня рождения В.И. Ленина», «Ветеран труда», «Ветеран прокуратуры», «медалью Руденко», «медалью Ягужинского». удостоен знака отличия «За верность закону I степени».
Как читатель уже понял, значительная часть моего детства пришлась на годы Великой Отечественной войны, тяжелые не только для детей, но еще больше для взрослых.
Уже в сорок первом нас, мальчишек, из-за нехватки рабочих рук привлекли к участию в сенокосной и хлебоуборочной кампаниях. Как ни странно, для нас это было в радость! Лично мне в этот год довелось поработать на конных граблях, для сгребания и укладки в валки скошенной травы, и на подводе, запряженной парой волов, при вывозке намолоченного зерна от комбайна на крытый ток для обработки перед отправкой в закрома Родины.
На следующий год всё это повторилось, а я даже шагнул на более высокую рабочую ступень: мне доверили сопровождать автомобили, вывозившие зерно на элеватор, в качестве экспедитора (контроль взвешивания и проставления веса доставленного зерна в сопроводительных документах, обеспечение лабораторного анализа зерна).
Моему отцу в эти годы было поручено заведовать крытым током, с сохранением обязанностей по уходу за большим стадом овец в качестве старшего чабана совхоза. Днём стадо находилось на выпасах, а ночью отдыхало на открытой площадке, оборудованной для этого рядом с током.
Рабочих крытого тока, занимавшихся обработкой зерна (провеивание, перелопачивание, очистка), ежедневно утром привозили с хуторов Ванякин и Аношкин (оба располагались на территории фермы №2), а вечером отвозили домой. Что касается семьи заведующего током и старшего чабана, то мы жили фактически на токе, разместившись в землянке. Поэтому забота об овцах возлагалась и на меня. Довелось заниматься и пастьбой, и санитарной обработкой отдельных особей, обеспечением доставки дополнительного питания для ягнят, участвовать в кампании по стрижке и купанию овец. Все это входило в мои семейные обязанности, зарплату я не получал.
Между тем мой «служебный рост» продолжался. В период летних каникул после окончания 7-го класса меня назначили учётчиком полевой бригады, в чьи обязанности входил обмер с помощью деревянной сажени площадей скошенной травы и зерновых культур, а с помощью рулетки – объемов заскирдованных сена и соломы, размещение в стогах специальных бирок с указанием метрических данных и объема. Сохранялись и функции экспедитора по сопровождению на элеватор зерна с крытого тока.
Не могу не сказать, что в эти годы мы ощущали проблему полноценного питания как одну из тягот войны. Нехватка нормальной муки возмещалась какими-то суррогатами, недостаток картошки компенсировался очистками и т.п. Правда, у нашей семьи была корова, что значительно облегчало жизнь. Но голодать иногда приходилось и при наличии коровы.
На всю жизнь запомнился случай, когда стадо коров вернулось с пастбища, а мать долго не возвращалась с полевых работ. Проголодавшись, я взял кружку, пошел в сарай и надоил в эту тару коровьего молока. Голод утолил. Но от матери мне попало за то, что подоил корову не в подойник, а в кружку, и, следовательно, не выдоил из вымени все скопившееся в нём молоко. А это вредно для коровы.
В поисках дополнительного питания мы, мальчишки, по весне уходили в степь охотиться на сусликов, чье мясо использовали в пищу. Выманивали их из нор с помощью воды. Высушенные шкурки сдавали в заготовительные пункты. Тогда же посещали окрестные леса в поисках грачиных яиц в гнездах, пока они не насижены. Питались и ими.
Свежи в моей памяти и чисто ученические воспоминания тех лет, включая забавные эпизоды. Так, я на всю жизнь запомнил, как во 2-м классе получил двойку по результатам написания диктанта. Диктант был простенький. Учитель медленно произносил: «Волга… – русская… река; Москва… – столица… нашей… Родины» и т.п. В каждом предложении, а их было пять, учитель произносил слово «тире». Я добросовестно так и написал: «Волга тире русская река», и аналогично в других случаях. Получаю свою работу обратно после проверки – и вижу жирную «пару» с перечеркиванием красными чернилами всех слов «тире»… Хотя в целом учёба в начальной школе давалась мне легко.
В Гамалеевскую среднюю школу никто из моих одноклассников по начальной школе вместе со мной не перешёл. И в большинстве случаев не потому, что не хотели дальше учиться, а просто необходимость решения бытовых трудностей и проблем в семье для многих была важнее учебы. Видимо, поэтому ни одного из них не помню ни по фамилии, ни в лицо. Запомнилось только, что заведующего звали Гущин Иван Леонтьевич, а учительницу – Елизавета Марковна. Она прибыла в наш совхоз в эвакуацию. Ещё помню, что отцу моему очень импонировал образ жизни заведующего школой. Он говорил: «Вон, Коля, смотри, как Иван Леонтьевич живёт! До обеда поработал – и до вечера отдыхает. И ходит всегда в чистеньком!»
Долгожданная весть о капитуляции фашистской Германии и нашей Победе в Великой Отечественной войне совпала со временем окончания мною шестого класса. Будучи освобожденными от уроков, мы с другом отправились пешком в свой хутор Ванякин.
Ввиду большого душевного подъёма мы почти пробежали 10 км, стремясь как можно быстрее обрадовать земляков радостным известием: мы почему-то были уверены, что хуторяне не слышали сообщение по радио. Ведь далеко не все призванные в Красную Армию работники нашего совхоза вернулись домой. Всегда буду помнить крики отчаяния, рыдания жён и матерей, получивших в эти годы похоронки. И цену Победы не понять было невозможно…
Я уже упоминал, что труд школьников во время летних каникул оставался востребованным и в послевоенное время. Мы по-прежнему участвовали в сенокосной и хлебоуборочной кампаниях. За мной сохранялись также обязанности учётчика по левой бригады и экспедитора по сопровождению на элеватор зерна нового урожая. Но экспедиторов стало несколько, и мы сменяли друг друга, а вот обязанности по уходу за отарой овец для члена семьи старшего чабана оставались повседневными.
После ликвидации крытого тока дислокация отары овец была перенесена ближе к озеру Моховое, где построили крытую базу для их зимнего содержания, оборудовали огражденную площадку для их выгула под открытым небом и сооружения для купания и санобработки овец после их стрижки. Построили также бревенчатый дом для старшего чабана и его семьи, две землянки для семей чабанов. Все это функционировало бесперебойно.
Особо вспоминаются зимние окоты. Для отца начинались бессонные ночи. Он считал необходимым вовремя принять, обогреть и перенести в тёплое место каждого новорожденного ягненка, городил для этого в жилом доме всевозможные клетушки, превращая квартиру в филиал ветеринарной клиники. Перенося приплод в дом, отец заворачивал его в свой полушубок, согревал дыханием, демонстрируя фактически само пожертвование ради сохранения жизни этих маленьких мокреньких существ.
Днём и ночью наш жилой дом был наполнен блеянием. Тогда мне казалось, что это в порядке вещей. И только повзрослев, я понял, насколько ответственным человеком был мой отец. Не случайно администрация совхоза отмечала поощрениями его заслуги. Именно по её представлению Трубину Семёну Афанасьевичу было присвоено звание «Мастер овцеводства Оренбургской области» с вручением специального знака и денежной премии.
Связанный с рабочей необходимостью фактический переезд нашей семьи изрядно усложнил мои возможности регулярно бывать дома. Расстояние между местом моего проживания и местом учебы в средней школе удвоилось (было 10 км, стало 20), поэтому иногда в выходные дни приходилось оставаться в Гамалеевке. А для поездок с Мохового в Ванякин на вечерние молодежные посиделки я стал пользоваться велосипедом. Поначалу бывало страшновато возвращаться ночью через степь и лес целых 10 км, но потом эти ночные велосипедные прогулки стали привычными.
Немного об упомянутых посиделках. Зимой они проводились в чьём-либо доме, а летом – около бревна, лежавшего рядом с законсервированным строительством жилого дома. Собиралось нас 7-8 человек. Под аккомпанемент балалайки, гитары, а иногда гармони мы пели озорные частушки (порою не без крепких народных словечек) и протяжные русские народные песни, танцевали. Алкоголь при этом не присутствовал. Его заменяли семечки. Проявлений пошлости или молодёжного цинизма я не замечал.
Расходились, как правило, парами. Отношения внутри таких пар носили характер наивного мальчишества (типа «Догоню – поцелую!») и, по моим тогдашним наблюдениям, были абсолютно невинными. В подобных посиделках мне довелось участвовать не только тогда, когда постоянно жил на хуторе либо проделывал туда велокроссы, но и в период учебы в институте, когда приезжал домой на каникулы.
Жизнь показала, что подавляющее большинство моих сверстников, как нас теперь называют — «детей войны», пережитые трудности и лишения военных и послевоенных лет при восстановлении нарушенного войной народного хозяйства не сломили, а только закалили характер, научили определять настоящие ценности, помогли выбрать правильный жизненный путь.
Своих одноклассников по Гамалеевской средней школе до 10-го класса помню далеко не всех. Аттестаты зрелости получали 8 человек – 3 девочки и 5 мальчиков (включая меня). Знаю, что мой школьный друг Тихонов Алексей Андрианович впоследствии стал офицером-пограничником, Федоровский Алексей Яковлевич – офицером-летчиком, Карташов Николай Иванович – поэтом, Волчкова Валентина Васильевна – учительницей. Кем стали Вялых Валентина Максимовна, Логиновская Надежда Георгиевна и Коровин Леонид Михайлович, мне узнать не удалось.
Вообще Гамалеевка – особый период моего отрочества и начала юности. Именно в ней у меня сформировалась привязанность к друзьям, любовь к родным местам. Запомнились, например, широкие разливы реки Самарки, на правом берегу которой раскинулось село. В период весеннего половодья её воды переливались через достаточно крутой левый берег, заполняли собой все поймы почти до железнодорожной станции Гамалеевка (Куйбышевской ж.д.), находившейся в 2 км от села.
Каждой весной муж бабушки Овсянников Алексей Игнатьевич приводил в порядок собственную лодку и с утра до вечера перевозил людей с одного берега на другой.
С удивлением узнал, что в настоящее время таких разливов у реки Самарки нет.
(Из книги: Н.С.Трубин «Воспоминания последнего Генерального прокурора СССР»)